Константин Арбенин

МАРУСЯ-ДУРОЧКА И ИВАН ПРЕМУДРЫЙ

Сказка

У одного дедушки было три внучки: старшая и средняя - красавицы неописуемые, одна умней другой, а младшенькая - хоть собой и хороша, да больно глупенькая. Старшие внучки растут-расцветают, одна с другой умом да красотою меряются, а младшая в те споры даже вступить не пытается, всё дурочку валяет. Так её и звать стали: Маруся-дурочка.
Вот настала пора девицам невестами становиться, мужьями обзаводиться. Сёстры быстро сработали: старшая нашла себе чиновника, а средняя - урядника. Вот они уж и свадьбы отпраздновали, уже и к супружеской жизни приступили, стали все её блага вкушать: ездят на автомобилях иных марок, ванны принимают из самой дорогой грязи, гостей встречают прямо в вечернем туалете, а в областном театре для них отдельное ложе зарезервировано - хоть весь спектакль спи. Словом, не жизнь, а сплошная краковская колбаса с изюмом. Только младшая сестра ни на ком взгляд свой остановить не может, так и живёт холостячкой: то этот ей не гож, то тот не люб, - дурочка, одно слово. Старшие сёстры на неё рукой махнули, а дед осерчал и слёг, но помирать пока не собирается.
- Вот, - говорит, - когда Маруська замуж выйдет, тогда и помру, не ранее.
Маруся в дедушкином доме так и живёт, ухаживает за стариком, по хозяйству целый день хлопочет - откуда ей ума набраться? И жениха себе не ищет, думает по глупости своей, что жених для неё сам собой сыщется, на дом придёт. Только что-то он не торопиться, а ходит в их дом лишь один однорукий почтальон Ипатич, отставной гвардейский солдат: приносит газеты да журналы всякие.
Вот однажды пришёл Ипатич и говорит:
- Ступай, Маруся, на пошту, там до тебя ценный бандероль пришёл, а мне его одной клешнёй не доставить, значить. Вот тебе на тот бандероль ценная квинтанция.
Удивилась Маруся: ей в жизни писем никто не слал, а тут целая бандероль, почти посылка! Накинула она платок на плечи, да и бегом на почту. А на дворе в ту пору дождь лил-поливал, глину намывал. Все посельчане по домам разбежались, а Маруся-то дурочка - идёт себе прямо под дождём, ртом капельки отлавливает. Так дождю возрадовалась, что и заплутала: зашла на какую-то незнакомую улицу. Ищет взглядом, у кого бы дорогу до почты расспросить. Увидела терем высокий, крашеный, а в окошке маячит добрый молодец - очки свои снял, стёклышки под струями дождя промывает, глаза сожмурил так, что и лица не рассмотреть.
- Сударь добрый молодец, - обращается к нему Маруся, - не подскажешь ли, как мне к почте пройти?
Парень удивился такой простоте обращения, напялил очки - да и обомлел весь, так ему девица приглянулась. Он от потрясения на вопрос ответить забыл, а сразу свой задаёт:
- А почто ты, краса-девица, под дождём гуляешь, без зонта мокнешь?
- А я Маруся-дурочка, мне можно, - отвечает девица весело. - А ты кто ж такой, что в такую расчудесную погоду дома сидишь, в окно через очки смотришь?
- Я Иван Премудрый, а сижу тут, поскольку никак, понимаешь, не могу однозначно решить, идти мне на улицу или не идти. Вот и смотрю в окно, размышляю, все за и против в голове взвешиваю.
Подошла Маруся поближе, смотрит, а в очках парень сразу собой хорош стал: лицо у него открытое, приветливое. Понравился Иван Марусе, она и говорит:
- Так как насчёт почты? Подскажешь али самой искать?
- Нет, нет, что ты, - замахал руками Иван, - сама не ищи, заблудишься. Я тебе сейчас подробный план начерчу, со всеми сторонами света, с соблюдением масштабности.
Рассмеялась Маруся:
- Ой, не смеши меня, добрый молодец. Я с твоим планом ещё пуще заблужусь - я же дурочка. Ты мне лучше пальцем покажи.
- Я пальцем не могу, это неприлично, - говорит Иван. - Я лучше сейчас к тебе выйду и до самой почты провожу в личном порядке.
- Неужто выйдешь? - улыбается Маруся. - Неужто и раздумывать долго не станешь?
Иван ни слова не сказал, взялся за раму и прямо через окно к Марусе выпрыгнул - аж очки в клумбу слетели.
- Вот, - говорит, - я и вышел. Теперь ты выходи.
- Куда выходить-то? - удивляется Маруся. - Я уже и так вся вышедши.
- Замуж за меня выходи, - поясняет Иван. - Незамедлительно.
А Маруся ведь дурочкой была: ломаться да кривляться не стала, со всей своей дури дала Ивану незамедлительное согласие.
Прежде, чем повести Марусю под венец, Иван её на почту проводил. А никакой бандероли там и не оказалось: это Ипатич спьяну Марусину фамилию с чьей-то другой перепутал. Да и ладно, всё ж таки не зря сходила!
Молодые со свадьбой тянуть не стали: едва от дождя обсохли, тут же и собрались свадьбу играть. Обвенчались в церкви, расписались в загсе, Ипатича в свидетели взяли. После официальной части в дом поехали - пировать узким семейным кружком. Дед Марусин от радости привстал, в сидячем положении себя закрепил, стакан к руке привязал, к застолью приготовился. Да и сёстры подтянулись, вместе со своими супружниками в дедовский дом пожаловали на мужненых автомобилях.
Пока Иван со своими зятьями на мужской половине брудершафты пил, сёстры Марусю уму разуму наставлять принялись. А надо сказать, что они Марусиной свадьбе не очень-то обрадовались, а даже наоборот. От большого ума, видать, обуяла их зависть чёрная. Как же - такой мудрый ей жених на голову свалился не за что ни про что, да ещё с очками и с новым крашеным теремом! Вот и стали они Марусю исподтишка против него настраивать, подначивать ее с высоты своего семейного опыта.
- Ты запомни, Маруська, главное, - говорят, - все мужики - дурни и кровососы. А ум женский в том состоит, чтобы их первей обдурить и из них самих крови высосать вдоволь. Тут наука сложная, тут много всяких психических тонкостей имеется, всяких скобочек и кавычек. Мы тебе постепенно-то всё расскажем, научим тебя правильной женской позиции.
А Маруся - ну дурочка дурочкой: не понимает, зачем ей возле своего любимого интриги всякие плести, зачем какие-то приёмчики тайные против него применять.
- Сестры милые, - говорит, - я ж замуж выхожу, а не к врагу в тыл забрасываюсь. Зачем вы меня своими странными науками потчуете, я всё равно ничего не усвою. Я дурочка, а жених мой - мужчина премудрый, пусть он за меня думает, а я по-евоному поступать стану.
- Эх, сестра, сестра, - сокрушается старшая, - глупа ты ещё, неопытна. Как бы тебе с такими анбициями под подошву не попасть к своему умнику. Попомни слова наши: мужья - они хуже врагов.
- А ну их вообще, этих мужиков! - стучит ногами средняя. - Чтоб их пёс побрал!
Лишь только произнесены были те слова, как заходил весь дом ходуном, затряслась улица, нахмурилось небо и засверкали в нём буйные молнии. Сёстры с испуга упали на пол, руками головы накрыли, а Маруся к окну бросилась и видит: бежит по улице огромный бешеный пёс - о трёх головах, о трёх хвостах, о двенадцати лапах. Глаза огнём сверкают, из пастей пар валит, горячие языки слюну по сторонам расплёскивают. Подбежал к Марусиному дому, принюхался, всунул головы в три окошка и ухватил Ивана да сестриных мужей за загривки. Никто ничего сообразить не успел, как унёс пёс тех бравых мужчин в неизвестном направлении.
А скрылся он - и снова светло стало, к дому былая устойчивость вернулась, пыль на улице осела по прежним местам. Вбежала Маруся в горницу - нет Ивана! Лишь очки на полу валяются. А от чиновника и урядника и вовсе ничего существенного не осталось, будто и не было их. Сёстры, как только сообразили, в чём дело, бросились к автомобилям, уселись за баранки и по домам - от греха подальше. А Маруся заревела горькими слезами, как дура, всё свое праздничное платье заплакала горечью. Дед её, который при сём похищении присутствовал и лишь потому от страха не помер, что и так едва жив был, говорит внучке:
- Это, Маруся, никто иной был как лютый пёс Горын Змеёвич. Я про него еще от своей бабки слыхал. Давно он добрым людям житья не даёт, всякие козни откоблучивает! Впрочем, чудище сие не какое-нибудь заморское, а наше, отечественное: где-то он недалеко обитает, в лесу скрывается. Так говорят. Стало быть, сыскать его можно, было б желание!
Сказал - и опять слёг. А помирать ещё рано - свадьбу-то не доиграли ещё.
Долго ли коротко, а прекратила Маруся лить слёзы и стала думать, как же ей своего суженого из пёсьего плена выручить, а заодно и сестриных мужей спасти по-родственному. Выход-то один: надо идти искать этого Горына Змеёвича и побеждать его в честном бою. Только кто же пойдёт на чудище? Хотел было почтальон Ипатич на пса пойти, понатдать ему по бесстыжим мордам почтальонской сумкой, да напился в пятницу и никуда, конечно, не пошёл. А сёстры вообще на счёт своих мужей не переживают: у них давно на тот случай в шкафах да на балконах полюбовники припасены были; без мужей им, выходит, ещё и лучше: автомобили на ходу, квартиры с ванными нараспашку и весь прочий казенный монплезир в безвременном женском пользовании.
В общем, никто за спасательную экспедицию браться не хочет - дураков нет.
Дураков-то нет, да дурочка есть! Вот и выходит, что остаётся Марусе одно - самой в путь-дорогу отправляться, на подвиг себя нацеливать.
Собрала она с вечера заплечный мешок, уложила в него Ивановы очки, да зачем-то ещё веник домашний в газетку завернула и тоже - в мешок.
- Зачем ты, внучка, веник-то берёшь? - удивляется дед. - Неужто чудище им забить собралась?
- Да чудище-то оно чудищем, - отвечает Маруся, - а с другой стороны - всё ж таки собака. А собак только веником и гонять.
Дед на это головой покачивает, дурости такой дивится. А Маруся дедушку на бочёк уложила, поставила будильник на пять утра да стала думать-обмысливать, в какую ей сторону сперва податься.
- Эх, - серчает, - был бы рядом со мной мой суженый, он бы начертил мне подробный план со всеми масштабностями...
Сёстры прознали про Марусины намерения, пришли вечером попрощаться, наставления полезные дать. Говорят ей лова ласковые, а сами волнуются: вдруг и вправду спасёт всех троих мужиков! Дуракам везёт, а дурам - тем более! А сёстрам возвращение мужей ой как невыгодно, у них уже все пасьянсы в безмужнюю пользу сложены. Вот и придумали они очередную пакостную подлость: испекли два кренделя, да подсыпали в них яду - первосортного, за большие деньги добытого. Да еще слюны своей, не менее ядовитой, в то тесто добавили для пущей верности.
- Вот что, сестрица, - говорят, - как выручишь наших благоверных, вручи им от нас гостинчик, пусть знают, что мы их помним и ждём безудержно. А не удастся спасти - так хоть передачку передай, упроси чудище собачье.
Сами думают: ежели не утерпит дурочка и съест в пути крендели - туда ей, безмозглой, и дорога. Если же, случится, донесёт до адресатов - тогда мужья на тот свет отправятся. Хоть так, хоть эдак - а они, сёстры, в накладе не останутся. Вот какие умные!
А Маруся ведь дурочка, - взяла крендели без всякой задней мысли, обняла на прощание сестёр, пообещала им вернуться с мужчинами. Потом уложила крендели в мешок, а сама думает: надо и ей для Ивана что-нибудь вкусненькое испечь, негоже ненаглядного без гостинца оставлять. Вот только в доме муки осталось - на один маленький пирожок. Соскребла Маруся всё, что было, испекла ароматный колобок, завернула его в платочек, а тут уж и будильник зазвонил - пора.
Долго брела Маруся-дурочка по белу свету. Любую дорогу приветствовала, любой погоде радовалась, любой песне подпевала. У всех встречных собак дорогу спрашивала, давала им Ивановы очки понюхать, а веник наоборот не показывала. Собаки по-человечьи ответить ей не умели, но нюхом да нутром понимали дурочку лучше многих людей, а потому провожали её, оберегали, носами направление указывали. На том пути не однажды Марусе голодно приходилось, да только терпела она изо всех сил, пирожок да крендели не ела, берегла для пленников - а вдруг им там ещё голодней?
Вот, наконец, довели её собачьи носы до лесного псиного логова. Высок частокол, ни калиток, ни ворот в нём нет, только грозная резная табличка у ворот прибита: "Осторожно! Трижды злая собака!" Обошла Маруся вокруг всего частокола, прислушалась. Слышит: внутри рык да чавканье - вроде как пес Горын Змеевич кость обгладывает. Маруся хотя и дурочка, а сызмальства знает, что собак во время еды лучше не отвлекать и не беспокоить. Села она на камешек и ждёт, когда же чудище лесное трапезу свою закончит. А пёс кусок свой обглодал, принюхался, учуял новый запах. Может, в какой другой момент и сожрал бы сразу гостью незваную, а сейчас уж больно сыт - только что брюхо до отказа набил, жрать ему не хочется, придётся миром разговаривать.
Облизал Горын Змеёвич свои пасти, выглянули всеми тремя головами из-за частокола. Видит - на пеньке девица сидит, очки протирает.
- Ты чего, дурочка, здесь уселась? - дивится Горын Змеёвич. - Сослепу, что ли, ко мне в гости пожаловала?
- Нет, батюшка Горын Змеёвич, - отвечает Маруся, - это не мои очки, это одного твоего пленника, моего ненаглядного жениха. И стало быть, я к тебе не сослепу пришла, а в самом обычном зрячем состоянии. Потому как очень мне нужно Ивана моего Премудрого домой вернуть: нету мне без него никакого личного счастья.
Ещё больше удивился пёс: девица-то всё как на духу говорит, хвостом не виляет.
- Что ж, - отвечает, - дорогу ты правильно нашла, Иван Премудрый действительно за мной числиться, да к нему ещё два бесплатных дармоеда в нагрузку приписаны. Это всё верно. Но вот только освобождать я их не намерен, поскольку я пёс сторожевой, и, коли я их освобожу, то мне сторожить некого будет.
- И что делать? - спрашивает Маруся.
- Не знаю, - отвечает Горын Змеёвич.
- Эх, - сокрушается Маруся, - был бы Иван Премудрый, любый мой, рядышком, он бы сразу придумал, что делать.
- Да ничего он не придумал бы, - говорит пёс. - Он от любви совсем из ума выжил, ничего не соображает. Все о какой-то Марусе думает, называет ее ласково так: дурочка моя! Слышь, девица, это ты, что ли, и есть Маруся та?
- Я и есть Маруся, я и есть дурочка.
- Вот оно что! Значит, это он по тебе тоскует, мужские слезы по ночам в платочек схоранивает! - Задумался Горын Змеевич, на Марусю поглядел с заинтересованностью. - Вот что я тебе, девица, скажу: не выручить тебе твоего жениха ни в жизнь! Мы уж с ним, с Иваном-то, сообща выход искали, что делать да как быть обдумывали! Мои три головы да его одна ума палата - а толку чуть! Никакого результата наши обдумки не дали! Вот какое дело, стало быть…
Маруся услышанное взвесила и с дурацким предложением к Горыну Змеёвичу обращается:
- А я знаю, что делать. Я сейчас с вами, батюшка Горын Змеевич, сражаться буду. Если я победу одержу - вы мне пленников отдадите, а если вы победите - делайте, что хотите, я уже о том не узнаю.
- Сразиться, конечно, можно, - усмехается Горын Змеёвич, - только чем ты меня, дурочка, побеждать будешь?
- А вот этим, - отвечает Маруся и вынимает из узла своего веник.
Уж на что собаки смеяться не приучены, а только не выдержал Горын Змеёвич - захохотал во все три свои розовые пасти. Маруся тоже с ним рассмеялась за компанию. Нахмурился пёс, выпрыгнул из-за частокола, поднёс к девице самую большую свою морду, клацнул зубами. А Маруся протянула руку и веником псу как бы невзначай за ухом почесала. Мотнул Горын Змеёвич башкой, заскулил надрывно, всем телом поёжился. Закрыл пасть и пытается понять, что с ним такое приключилось.
- Что это? Как это ты? Ну-ка ещё разок продемонстрируй.
Маруся повторила, да на этот раз подольше и поприлежнее понежила пса за ухом. Потом перекинула веник в другую руку - и с левой стороны свой фокус повторила.
- Фу ты, - жмуриться Горын Змеёвич, - как, однако, приятно!
- И мне, - говорит Маруся, - приятно было познакомиться.
Поклонилась пёсьим мордам, засунула веник подмышку и пошла обратно в лес. Горын Змеёвич удивился, заметался, кричит:
- Постой, погоди! Куда же ты так сразу уходишь, дурочка!
Обернулась Маруся, а пёс ее лапой за рукав ухватил и давай упрашивать ещё немного ему за ушами почесать - уж больно ему эта процедура по душе пришлась! Он прямо из шкуры вон вылезает и на веник смотрит с зудящим нетерпением.
- Не уходи, - стонет, - обожди!
- А чего мне ждать? - вздыхает Маруся. - Ежели мой Ваня Премудрый ничего придумать не смог, то мне, дурочке, рассчитывать не на что. Пойду домой, буду вдовой.
- Да погоди, что же ты так торопишься! Столько шла, хоть бы отдохнула с дороги!
- Отдыхает тот, кто дело сделал. А я ничего не сделала, ничего у меня не получилось. Стало быть, и отдыха не заслужила.
Сказала - и опять идти собирается. Пёс тогда не выдержал, рванулся вперёд, дорогу Марусе преградил, лапой в грудь стучит:
- Прости, - говорит, - Маруся-девица, но не могу я твоего жениха тебе возвратить. Если был бы я простой собакой, освободил бы твоих пленников прямо сейчас, но я ведь - заколдованный. Заклятие на меня наложено: обязан я этих молодцов сторожить до тех пор, пока не нарушится привычный ход вещей. А когда он нарушится, этот самый ход, - пес его знает! Я ведь сам тому не рад, что мне всякие пакости творить приходится, я ведь сам себе не радуюсь и счастьем давно обделен нешуточно… Я ведь, - вздыхает, - так мечтаю, Маруся, о нормальной собачьей жизни! Надоело мне чудищем быть, в лесу дремучим жить. Не собачье это дело. Зачем мне, скажи, Маруся, эти хоромы лесные да подвалы пыточные!? Да мне бы будку, цепь, намордник! Эх, вот тогда я бы уж повыл на Луну вдоволь, я блох бы повычёсывал!
- Кто ж тебя, сердечного, заколдовал так? - спрашивает Маруся с сочувствием.
- Волшебница одна, - вздыхает пёс.
- Злая?
- Да нет, добрая. Добрая, но глупая. Хотела мне хорошее сделать: чтобы все меня, понимаешь, боялись и никто победить не мог. Сделала меня самым неуязвимым сторожем - ни одна мышь мимо меня не пробежит, побоится. А что в этом хорошего, когда все тебя боятся! Эх, дура-дурища...
Заскулил пёс от отчаяния. А Маруся вдруг вся обмякла, почувствовала с горя всю дорожную усталость. Нестерпимо захотелось ей присесть. Опустилась она обратно на пенёк, достала из узелка два кренделя и пирожок, думает: раз всё равно ничего дельного не вышло, съем гостинцы! Да тут же к ней другая мысль приходит, ещё дурнее первой: зачем мне теперь есть? Лучше я с голода умру прямо сейчас, незамедлительно, на этом самом пне! Подумала - порешила.
Взяла она гостинцы да по дурости своей несусветной скормила их Горыну Змеёвичу: пирожок в среднюю пасть всунула, а крендели по боковым пошли. Чудище с расстройства отнекиваться не стало, съело ту выпечку запросто, только слюни по кочкам разлились.
И вдруг - какая-то невидимая сила Горына Змеёвича встряхнула и сморщила. Отвалились у пса боковые головы, отпали лишние лапы, а на месте трёх хвостов только одна какая-то тычинка осталась. Словом, обернулся тотчас Горын Змеёвич обыкновенным лохматым псом. Ну и чудеса!
- Ай да Горын Змеёвич, - удивляется ему Маруся, - ай да собачий сын!
- Не зови меня больше Горыном Змеёвичем, Маруся, - говорит ей пёс нормальным одноголовым голосом. - Зови меня просто Горька, такое будет моё собачье имечко. Забирай, Маруся-краса, своих пленников, а меня к себе в сторожа принимай, я теперь всегда подле тебя быть хочу, верною службой тебе служить обещаю.
- Мне сторожей да слуг не надобно, я ведь дурочка, - говорит Маруся, - а вот о друге надёжном, верном я всегда задумывалась.
- Хорошо, - соглашается пес, - буду я вашей семье другом, если, конечно, Иван на меня зла не держит.
А Иван зла и не думал держать, он же премудрый: знает, что от зла толку не бывает. Вышел Иван к своей отважной невесте, обнял её, взял свои очки и в кусты их выбросил.
- Я, - говорит, - здесь на свежем воздухе зрение своё поправил, вижу теперь и без очков, какая ты есть храбрая и красивая. Ни об чём я в плену думать не мог, только о тебе, любовь моя Маруся.
Расцеловались они, пошли доставать из подвала чиновника с урядником. А те не хотят домой идти, руками за решетки хватаются, сапогами в двери упираются. Оказывается, Иван за это время мужьёв сестриных такому уму-разуму научил, что они прежние свои жизни захотели забыть и возжелали изучать всяческие науки, чтобы людям пользу приносить с другого боку - не как раньше, а безвозмездно. Еле-еле Маруся их убедила, что и на прежних должностях можно с умом к делу подходить да справедливости сопутствовать. Да вдобавок еще рассказала, как их там жёны ждут рьяно, дождаться не могут. Ну, эта самая добавка дело и разрешила: отцепились чиновник с урядником от решеток, вылезли из заточения на свежий воздух.
- Здравствуй, - говорят, - новая жизнь.
Сели все четверо на бесхвостого пса Горьку и поехали в родные места, где жизнь густа.
Неделю ехали, а то и все полторы. Вот наконец и родной поселок! Слезли с пса, укрыли его в кустиках, чтобы народ не пугать такой громадиной, пешком пришли в Марусин дом. Дед от радости с кровати встал - в сени встречать их выполз.
- Ну, - говорит, - такое счастье подвалило!
И решил пока всё ж таки не помирать, а погодить до первых внуков.
А Ипатич, который ему всё это время подсоблял, побежал тотчас за старшими сёстрами - хотел их обрадовать и на водку получить. Только сёстры на водку ему не дали, а наоборот чуть последнюю руку не выдернули - так они этому неожиданному возвращению огорчились. Пришли они в дедов дом тихие, виноватые.
Мужья, как на них посмотрели, сразу поняли, что жёны тут без них не скучали, а очень даже весело коротали разлуку. Затопали они на жён своих непутёвых ногами, зафыркали носами, из-за щёк пар выпускать принялись.
- Ах, вы праздновать пришли? - кричат. - Без вас справимся. Вы, похоже, уже впрок напраздновались донельзя! Ступайте-ка лучше по домам, да наводите там порядок. Чтобы к нашему приходу всё было в прежнем виде, чтобы каждая вещь на своём месте лежала и на наш хозяйский зевок незамедлительно откликалась. Да чтобы не слуги порядок тот наводили, а вы сами своими собственными белыми руками! А слуг мы уволим - пора вам самим спину погнуть да ум свой работой выровнять, а то он у вас в какую-то непонятную сторону загибаться стал, всем от вашего ума только ущерб да неприятности, такой он у вас ушлый и своевыгодный. И ежели через три дня до нужной меры не поглупеете, то мы с вами в два счета развод оформим, а потом найдём себе новых невест - дурочек вроде Маруси. Потому как выходит, что её бескорыстная глупость вашего корыстного ума во сто крат мудрее!
Прогнали мужья непутевых своих жёнушек, с расстройства за стол скорее спешат. А Иван Премудрый говорит:
- Погодите за стол садиться, ещё у нас не полный сбор.
- Как не полный? - дед удивляется. - Кого ж не хватает? Вроде, все здеся.
- Прав Ванечка, - поясняет Маруся, - еще друга нашего верного не хватает, сторожа нашего ласкового.
Высунулись Маруся и Иван в окошки и кричат на всю улицу:
- Горька! Горька!
И вот уж мчит к ним Горька, розовым языком слюни по улице раскидывает.
А соседи услышали тот клич, побросали все дела и айда сбегаться к Марусиному дому. Сбегаются и на бегу кричат:
- Горько! Горько! Горько же!
Поняли, видно, чем дело пахнет - чем сказка кончится, чем сердце успокоится.
Ну да и мы поняли - чай ведь не дураки и не дурочки!


2006.